Анцышкин В.А.
В О С П О М И Н А Н И Е О Ч Е Р Н О Б Ы Л Е
Вот уже прошло много времени с того момента, как в одном из красивейших уголков Украины, на атомной станции в Чернобыле, произошла большая трагедия, оставившая глубокий след в истории не только России, но и всей нашей планеты. Позднее газета "Известия" охарактеризовала это событие, как крупнейшую катастрофу XX века: более 120 тысяч переселённых, более 600 тысяч "ликвидаторов", три миллиона проживающих сегодня на загрязнённых радиацией территориях бывшего СССР (из них более 700 тысяч — дети). И мне ещё нигде не удалось увидеть публикацию о том, сколько инвалидов прибавилось в нашей стране и ближнем зарубежье из-за этой трагедии.
Сейчас мы уже знаем, что взорвался реактор четвёртого блока станции, в чреве которого находилось значительно больше уранового компонента, чем в двух бомбах, уничтоживших Хиросиму и Нагасаки. Масштабы трагедии могли бы быть гораздо больше, но благодаря тому, что определённую роль сыграли различные устройства защиты, в составе которых находилось множество графитовых стержней, взрыв был локальным: взорвалось не всё урановое топливо, а небольшая его часть. Другая часть осталась в нижней, уцелевшей части реактора вместе с обломками графитовых стержней, а третья оказалась разбросанной взрывом по территории станции и прилегающей местности.
Но и после взрыва "шутки" атома ещё не закончились. Оставшееся в реакторе урановое топливо продолжало "гореть". Графитовые стержни, предназначенные для регулировки этого процесса, оказались поломаны, механизмы управления реактором разрушены, система его охлаждения не действовала. Процесс был неуправляем. Рабочая зона постепенно начала накаляться. Загорелись обломки графитовых стержней. Как рассказали очевидцы, из реактора пошёл дым, который в потоках интенсивной радиации в тёмное время даже светился.
Сведущие люди хорошо знали, что только эти горящие обломки графита пока ещё предотвращают начало цепной реакции оставшегося топлива и последующего атомного взрыва, который мог произойти в любую минуту, причём с силой, совершенно не предсказуемой. И это в том месте, где рядом стоит реактор третьего блока, целиком заполненный урановым топливом, а чуть поодаль — реакторы первого и второго блоков... Наше сознание не в силах представить последствия всего, что могло бы произойти при таком развитии событий.
Но, как мы помним, в те дни на больших просторах нашего государства всё было спокойно. Информация о событиях в Чернобыле в то время была засекречена, мы все дружно праздновали 1 мая, а затем День победы. А в Чернобыле тогда люди не спали. Физики и строители, конструкторы и операторы станции, солдаты и офицеры воинских частей ценой огромных усилий, с риском для здоровья, искали пути и делали всё возможное, чтобы предотвратить надвигающуюся ещё большую катастрофу. Пилоты вертолётов, залетая в зону максимальной радиации, сбрасывали в развороченное жерло реактора мешки с песком специального состава, тормозящего реакцию распада урана. Метростроевцы в течение нескольких суток пробили тоннель под аварийным реактором, благодаря чему удалось пустить охлаждающую воду во внутреннюю полость реактора. Люди не жалели сил и рисковали, так как в то время никто точно не знал, что будет со здоровьем каждого из них после длительного пребывания в зоне сильной радиации.
В итоге смелость и упорство людей в этой схватке со стихией победили: очень медленно, на доли градуса в сутки реактор стал остывать, стало утихать горение графита. Наступил второй этап ликвидации последствий, мягко говоря, аварии. Стояла задача в кратчайшие сроки максимально снизить радиацию и тем самым предотвратить её распространение на большие территории. Для этого нужно было укрыть полуразрушенный реактор, собрать всё разбросанное топливо и дезактивировать заражённую территорию.
Я в то время работал в научно-исследовательском институте строительного и дорожного машиностроения над совершенствованием машин для приготовления и транспортирования бетонных смесей. Основной машиной, предназначенной для таких операций, является автобетоносмеситель. Это — автомобиль с круглой вращающейся ёмкостью вместо кузова. Именно такие машины использовались в Чернобыле для доставки бетонной смеси к строящемуся саркофагу. Так было названо бетонное укрытие аварийного реактора.
Водители автобетоносмесителей должны были подвозить бетонную смесь прямо к основанию полуразрушенного реактора, пересекая территорию станции, усыпанную кусками уранового топлива и радиоактивного графита. Для защиты водителей, кабины многих таких машин обшивались свинцовыми листами, что значительно снижало радиацию внутри кабины. Однако пульт управления бетоносмесителем расположен вне кабины, ближе к задней части машины, поэтому, чтобы разгрузить бетонную смесь, водителю приходилось выходить из кабины, и это в том месте, где радиация такая, что дозиметры иной раз и зашкаливались.
Министерство дало задание нашему институту: срочно для Чернобыля модернизировать систему управления автобетоносмесителем таким образом, чтобы водитель мог выгружать бетонную смесь, не выходя из кабины. В институте никого не надо было торопить и разъяснять важность этой работы. Все мы понимали: чем быстрей будет выполнено это задание, тем быстрее водители получат лучшую защиту от радиации.
Мне поручили возглавить эту работу. Самым срочным порядком было спроектировано, изготовлено и опробовано дополнительное устройство к системе управления автобетоносмесителем, решающее эту задачу. И вот, в конце августа 1986 г., я вместе с бригадой слесарей на машине института, также срочно переоборудованной из тензолаборатории в мастерскую и загруженной пятью комплектами этого дополнительного устройства, еду в Чернобыль. Многое я передумал за эту дорогу. Что ожидало нас в Чернобыле? Как удастся выполнить работу, за которой следил сам Министр? Что будет с моим здоровьем после? В тот момент у меня не было ответа ни на один из этих вопросов.
Первые впечатления о районе бедствия: это — район борьбы. Да, именно борьбы. Иначе не назовёшь напряжённый труд сотен людей. Работа шла непрерывно. Никаких обеденных перерывов, сдач смен, перекуров для машин не было. Строители трудились без выходных дней. Большая доля работ легла на плечи солдат нашей Армии. Строительные работы по сравнению с обычными стройками гораздо лучше организованы. Руководили ими, как правило, офицеры наших стройбатов.
Весь район бедствия был разбит на ряд зон.
Нулевая зона — территория, ограниченная окружностью радиусом 100 км. Здесь жила основная масса строителей. Они временно занимали пионерские лагеря, турбазы, дома отдыха, кемпинги, ночевали в железнодорожных вагонах. Солдаты жили в палатках. Народу было много, нормального жилья не хватало. В этой зоне шла обычная трудовая жизнь. Для населения практически ничего не изменилось, дети с первого сентября начали учиться в школах.
Нас разместили в железнодорожных вагонах рядом со станцией Тетерев. Вагоны обычные не купейные. Освещения не было. «Удобства» во дворе, но время было летнее, поэтому со всем этим легко можно было мириться. Спали на нижних полках, а скудные пожитки командировочных хранились тут же на полках и столике, и никаких замков, или запоров. Комендантом и единственным администратором этой своеобразной гостиницы, была молодая женщина из числа эвакуированных крепкого телосложения, хорошо физически развитая, розовощёкая,. До взрыва она жила в городе Припяти. Позднее она ездила на бывшее место жительства за вещами, заходила в свою отличную однокомнатную квартиру, но оказалось, что, уезжая, она не догадалась закрыть форточку, и из-за этого во всей квартире было полно радиоактивной пыли и сильная радиация. Дозиметристы не разрешили ничего брать с собой, даже мелкие вещи. По вечерам жаловалась на головные боли, а сильный румянец говорил о том, что большая доза радиации не обошла её стороной. Так, в одночасье человек, находящийся в расцвете своих сил, лишился и жилья, и всех вещей, и привычной работы, и даже здоровья.
Примерно на расстоянии одного километра находился пионерский лагерь "Голубая дача". Он был превращен в своеобразный штаб работающих в Чернобыле. Все комнаты, не занятые администрацией, были уставлены двухэтажными нарами: свободными оставались только проходы. Здесь же в отделе кадров оформили наш приезд, выдали пропуск в другие зоны, затем каждый из нашей бригады получил новое военное обмундирование: рабочую куртку, брюки, сапоги, бельё, портянки, шапочку и респиратор. Отсюда комфортабельными автобусами ранним утром, после завтрака отвозили, а по окончанию трудового дня привозили назад работающих в закрытых зонах.
Наиболее просто решался вопрос с питанием. Столовая лагеря работала бесплатно. Никаких талонов, списков, пропусков или ещё чего-нибудь. Каждый вошедший получал полный обед. Питание — трёхразовое. Однако войти было не всегда просто: требовалось, чтобы у тебя на коже или в складках одежды не было радиоактивной пыли. Рядом с часовым, стоящим у входа, на маленьком столике располагался большой стационарный дозиметр, который сразу же начинал звенеть, как только обнаруживал что-либо неладное, и вход в обеденный зал для тебя оказывался закрытым. Приходилось идти к умывальникам, где всегда в достатке было мыло, сода особого состава или специальная паста, а также одёжные щетки. И если после мытья рук, лица и чистки одежды дозиметр всё же звенел, в умывальник приходилось идти ещё раз. А потом ещё раз.... И так до тех пор, пока дозиметр не награждал тебя дружелюбным молчанием.
Такой же часовой с дозиметром стоял и при входе на территорию "Голубой дачи". Мимо него со «звенящими» сапогами уже не пройдёшь. Необычным было видеть около многих мусорных ящиков большую горку добротных, почти совсем новых солдатских сапог. Оказывается, было правило: если сапоги после множества промывок продолжали «звенеть», то их просто выбрасывали, а их владельцу, по решению дозиметриста, выдавались новые.
Станция Тетерев была перевалочным пунктом: сюда прибывали эшелоны со строительными материалами, техникой, продуктами питания и всем тем, что требовалось для той грандиозной стройки, в которой участвовала вся страна. Все эти грузы перегружалось и автотранспортом доставлялось в нужные места.
Вблизи станции Тетерев находились мастерские по ремонту автомобильной техники. Среди работающих здесь и на станции было много тех, кто получил уже дозу облучения в 25 БЭР (биологический эквивалент рентгена), а срок командировки ещё не истёк. Существовало правило: больше этой нормы подвергать людей облучению не допускалось.
Очень жёстко решался вопрос употребления алкоголя: нигде в пристанционном посёлке и во всей зоне бедствия спиртное не продавалось, а если кто-либо из командировочных появлялся на работе в нетрезвом виде, то его тут же отправляли восвояси, а вслед за ним в его организацию направлялось письмо соответствующего содержания. Однако многие хорошо знали, что если в определённое время на местном поезде доехать до соседней станции, то там можно купить нужный товар и поздно вечером вернуться обратно.
Наша работа началась в этих мастерских. Тут мы оборудовали нашим дополнительным устройством первый автобетоносмеситель. После его проверки нас направили работать в сам Чернобыль.
Первая зона помещалась внутри окружности диаметром 60 км. На всей территории зоны дороги регулярно поливали водой с дезактивирующими добавками. Такая жидкость была более вязкой, она, как бы склеивала частицы пыли, не позволяла ей подниматься в воздух и распространяться на другие территории. Асфальт поэтому всегда выглядел идеально чистым.
У жителей этой зоны жизнь изменилась незначительно: приостановлены стройки местного значения, не рекомендовано собирать в лесу грибы, ягоды, да отменено автобусное сообщение с Чернобылем и селами следующей, второй зоны.
Каждый день, когда мы в комфортабельном автобусе проезжали эту зону, нам невольно бросалась в глаза красота местной природы: молодые леса, сосны которых, казалось, демонстрировали свою стройность, будто бы всеми силами стремились выиграть конкурс в этом виде соревнований. И эти леса сменялись плодородными полями и лугами с обильной растительностью. Большое разнообразие придавали мелкие овраги, заросшие, где ветвистыми деревьями, а где густым кустарником. И всё это огромное зелёное море колыхалось от лёгких порывов летнего ветерка и сверкало под лучами раннего утреннего солнца. Не менее красивы были пейзажи и в лучах заходящего солнца, когда в этих же автобусах мы возвращались на свою базу. Только, как «ложка дёгтя», настроение отравляла мысль о том, что на всей этой красоте человеческой безалаберностью была поставлена невидимая печать: «радиация».
Ближе к Чернобылю всё чаще можно было видеть стройные ряды палаток. Это — основные места временной дислокации саперных частей нашей армии.
Вторая зона — тридцатикилометровый пояс вокруг чернобыльской АЭС. Зона закрытая, въезд только по пропускам. Всё местное население, включая и жителей г. Чернобыля, эвакуированы. Этот город был на особом положении. Дома безлюдны. Сады ломились от спелых сочных яблок, груш и других фруктов. В некоторых местах плоды падали прямо на асфальт тротуара под ноги идущим и ... гнили. Никто их не собирал: они — радиоактивны. Суд, прокуратура города были на замке, сберкассы не работали, коммунальное хозяйство города бездействовало. Кое-где случайно оборванные телефонные провода и покосившиеся столбы напоминали страшное военное время.
Но жизнь в Чернобыле не остановилась. В городе постоянно работала Правительственная комиссия. Каждый день его наполняли строители, командировочные, военные. Все обеспечены рабочим обмундированием, респираторами, персональными дозиметрами-накопителями. Так же, как и в лагере, работали столовые; обеды — только бесплатные. Был открыт промтоварный магазин военторга. Работали баня, парикмахерская, несколько киосков союзпечати, а также почта, телеграф, телефон. Как всегда, на боевом посту свою службу несла милиция. Несмотря на то, что квартиры были без присмотра, воровства не было. Несколько случаев вскрытия квартир, правда, произошло, но милиция быстро нашла грабителей и сурово их наказывала, поэтому всё оставалось нетронутым.
В одной из школ размещался штаб ЧАЭС, отсюда специальный автобус, защищенный экранами из свинца, отвозил на станцию очередную рабочую смену. Здание автовокзала занимало Управление строительства, которому помимо других объектов было поручено возведение саркофага для аварийного реактора. Прямо в бывшем зале ожидания установлены кульманы, на которых проектировщики расчерчивали детали возводимого сооружения, а полками для технической документации служили ячейки автоматических камер хранения. Вход в здание преграждал маленький рукотворный водоём глубиной 2-3 см с проточной водой. Его нельзя было обойти. Это для того, чтобы каждый входящий обязательно обмыл бы обувь и тем самым удалил с неё пыль. Так же был оборудован вход в столовую и другие здания с большим количеством посетителей.
Все строители за работу в зоне бедствия, помимо командировочных, получали ещё и тройной оклад. Воду в Чернобыле пили только привозную, и, как правило, минеральную, бутылки которой в большом количестве ящиков всегда находились в непосредственной близости от всех рабочих мест. И как символ непрекращающейся жизни в городе во дворе одного деревянного домика победно кричал петух, забытый, видимо, хозяевами в спешке срочной эвакуации.
Уехать из закрытой зоны было иной раз не просто. Любое транспортное средство трижды проходило дозиметрический контроль. Чаще всего на каждом посту это занимало не более 5-7 минут. Однако, если машина "звенела", то её направляли на специально оборудованную моечную площадку, где военные в непромокаемых комбинезонах с одетыми противогазами, мощными струями дезактивирующей жидкости тщательно промывали все наружные поверхности машины, в то время, как внутри находились пассажиры, заботясь лишь о том, чтобы все окна были бы плотно закрыты. После такой "бани" машину вновь направляли на контрольный пункт и вновь её проверяли. Если уровень радиации снижался недостаточно, то эта машина опять шла на мойку. Однажды наш автобус таким образом мыли три раза, в то время как мы, голодные и уставшие после рабочего дня, сидели в автобусе, зная, что в столовой на "Голубой даче" нас ожидал и остывал отличный ужин.
Работали мы в Чернобыле в здании бывшей МТС. Тут размещались ремонтные мастерские, которые были в подчинении Управления механизации и автотранспорта (УМИАТ). Эти мастерские находились на краю города, рядом с дорогой, ведущей на атомную электростанцию, и располагались на расстоянии пяти километров от неё. Наша задача состояла в том, чтобы оборудовать автобетоносмесители, проходившие здесь техническое обслуживание, нашими дополнительными устройствами, позволяющими водителям выгружать бетонную смесь, не выходя из кабины машины.
Работа в мастерских кипела. Машины приходили в мастерские прямо от аварийного реактора после разгрузки, неся на своих колёсах и днище большой слой грязи неизвестно с какой радиоактивностью. Здесь уже никто не следил и не обращал внимания на радиацию. Наше дополнительное устройство состояло из пульта управления, устанавливаемого в кабине, и ряда тросиков для передачи команд на автобетоносмеситель. Из-за того, что кабины на КАМАЗах откидываются вперёд, эти тросики приходилось протаскивать под днищем машины, вручную очищая его от радиоактивной грязи. Добровольцев для выполнения этой работы среди нашей бригады не находилось. Не один раз приходилось произносить слово «надо» и самому начинать эту работу, а потом перед ужином вместе со всей бригадой по несколько раз дружно полоскаться в умывальнике.
Когда все оставшиеся комплекты дополнительного устройства были установлены, необходимо было проверить их действие в реальных условиях работы автобетоносмесителя, для этого мне пришлось на одной из дооборудованных машин сделать рабочую ездку к строящемуся саркофагу.
Сразу же от нашей мастерской начиналась опасная зона, центром которой был аварийный реактор атомной электростанции. Границы этой зоны определялись уровнем радиации и отстояли от станции где-то на 5, а где-то на 15 километров. Зона ограждена забором из колючей проволоки с предупредительными надписями. Работали в опасной зоне в основном транспортники. "Идёт большой бетон", — так говорили в те дни строители: до пяти тысяч кубометров бетона в сутки укладывали они в тело бетонной оболочки взорвавшегося реактора.
Чтобы машины своими колёсами меньше растаскивали по территории радиоактивный грунт, примерно в середине трассы был смонтирован перегрузочный пункт. Машины, доставляющие бетонную смесь к саркофагу, загружались из бункеров этого пункта и дальше никуда не ходили, а в бункеры бетонная смесь загружались уже другими машинами, мощными самосвалами, курсирующими между этим перегрузочным пунктом и бетоносмесительными заводами.
Много забот здесь было и у дозиметристов. Все они в этой зоне работали на бронетранспортёрах. Они постоянно следили за радиационной обстановкой по всей зоне. Благодаря проведенным дезактивационным работам, уровень радиации к августу 1986 г заметно снизился, и поэтому разрешали эвакуированным местным жителям в сопровождении дозиметристов приходить в свои дома и, если их имущество не "звенело", то перевозить его на новое место жительства.
В тех особых условиях опасной зоны рабочая обстановка была необычной. Высокое руководящее начальство не очень-то жаловало эти места своим присутствием. Никаких инспекторов, контролёров, ревизоров, солидных комиссий там не встречалось. Кругом были только те, кто работал, и все были объединены единой целью: как можно скорее победить радиацию. Порядка было гораздо больше. Минимум вынужденных простоев. Не видел я там работяг, которые бы перекуривали, или просто прохлаждались.
Характерный случай приключился с нашей машиной на перегрузочном пункте. Произошел сбой с выдачей бетонной смеси на одном из бетоносмесительных заводов, и сразу же выстроилась очередь автобетоносмесителей под погрузку. Водитель нашей машины решил воспользоваться свободным временем, чтобы очистить круглую ёмкость от остатков старого затвердевшего бетона, для чего выехал за пределы заасфальтированной площадки. Справившись с этой задачей, мы начали выезжать на дорогу, но грунт на обочине оказался слабым, и машина забуксовала; мы никак не могли выбраться. Я решил обратиться за помощью к дозиметристу, который стоял на другой стороне площадки у бронетранспортёра. Это был худощавый паренёк, примерно лет девятнадцати. Меня удивила его реакция: никаких лишних вопросов, никаких разрешений начальства, никаких согласований. Он молча завёл машину, сказал: "Садитесь" и спросил: "Куда ехать?". Мощный бронетранспортёр довольно легко вытащил наш КАМАЗ, и проблема была решена. И такая взаимовыручка характерна для той атмосферы, царившей на рабочих площадках.
Работы велись в аварийном порядке. Особенно это было заметно по транспорту. Тяжело нагруженные КАМАЗы носились по всем зонам, как правило, с бешеной скоростью. И никто им не мешал: машин на дорогах мало, инспекторов ГАИ не было, начальство далеко. А какой русский не любит быстрой езды? Не раз какой-нибудь цементовоз оказывался не то, чтоб в кювете, а далеко за ним. Но речь не шла о том, чтобы беречь технику, когда была угроза здоровью многим тысячам людей.
Однако, загадочная душа водителей не была такой простой. О ней ходили целые легенды. Дело в том, что машины, долгое время подвергавшиеся радиоактивному облучению, сами становились источником излучения. Их в этом случае отвозили на свалку, хотя они были вполне исправны и полностью укомплектованы. Водители быстро поняли, что такая свалка — огромный магазин запчастей, причём бесплатный. Ну, как тут было не поживиться! Невзирая на радиацию, на многочисленные запреты, тайком пробирались на эту свалку и тащили всё, что нужно и не нужно. Снимали аккумуляторы, лампочки, фары, подфарники, стоп-сигналы, крылья, запасные колёса, ключи, домкраты и многое-многое другое. Когда же свалку огородили забором из колючей проволоки и поставили часовых, то в первую же ночь под забором появилось несколько подкопов, к которым были протоптаны уверенные тропки.
Территория самой станции была довольно-таки неприглядна. На некоторых участках верхний слой грунта на глубину 1 - 1,5 м был убран полностью, эти места выглядели, как небольшие котлованы, где-то грунт был собран в конусы, отдельные площадки начали заливать толстым слоем бетона. Здание самой станции, кроме аварийного реактора, имело обычный вид. Исключением являлись только окна, стёкла нижних половин которых были заклеены каким-то блестящим материалом для снижения уровня радиации внутри помещения.
Было большой неожиданностью увидеть на территории станции спокойно находившихся там людей без какой-либо радиационной защиты. Это и регулировщик движения машин, это и диспетчер, направлявший автобетоносмесители на различные участки разгрузки, это и бульдозерист, работавший в обычной тракторной кабине и даже с открытой дверью, это и лейтенант, с каким-то удальством прыгавший по конусам собранного радиоактивного грунта и отдающий распоряжение бульдозеристам, это и примерно полтора десятка водителей, спокойно сидевших в кабинах своих машин в ожидании очереди на разгрузку. А объясняется всё просто: во-первых, это происходило на площадках не находящихся в прямой видимости разрушенного реактора, то есть защищённых от него стенами зданий. Здесь радиация после уже проведенных дезактивационных работ значительно снижена, примерно до 5 - 7 рентген в час. А во-вторых, радиация никак не ощущается, её не чувствуешь, поэтому многие надеялись на «авось пронесёт». Видимо, лихачество и ухарство заложены в русском человеке на генетическом уровне.
Совсем по-другому выглядели участки, расположенные в пределах двухсот метров от разрушенного реактора и не защищённые другими зданиями. На этих участках никто не задерживался. Грунт вместе с кусками графита и топлива собирался в толстостенные контейнеры специальными манипуляторами с длинным хоботом, похожими на те, которые работают у мартеновских печей на металлургических заводах. Кабины работающих здесь машин укрыты листами из свинца. Машины с обычными кабинами проскакивают эти участки со скоростью курьерского поезда. Именно на таком участке нам предстояло разгрузить наш автобетоносмеситель.
Буквально пролетев опасный участок, подскочили к месту разгрузки, указанному диспетчером, однако оказалось, что бетононасос, подающий бетонную смесь в тело саркофага, отказал в работе, о чём нам жестами сообщил оператор из маленького окошечка освинцованной кабины. Пришлось опять на бешеной скорости возвращаться к диспетчеру, сидевшему за бетонной стеной, а затем через какой-то проём в самом здании станции прямо по полуподвальному помещению добираться до другого участка разгрузки. Он был расположен с той стороны, где реактор был больше всего разрушен.
К этому времени стены саркофага уже возвышались примерно на 15 - 18 метров, и нижняя часть реактора была не видна. Вид верхней части реактора был просто отвратителен. Крыши здания реактора нигде не было видно. Сам реактор оканчивался выступами разрушенных стен. С нашей стороны его стена была разрушена почти до уровня строящегося саркофага, и можно было видеть его чрево. Смотреть на это было страшно, так как я понимал, что это самый мощный открытый источник радиации. Там громоздились какие-то искорёженные металлоконструкции вместе с обломками верхнего днища реактора, и всё это было перемешано с битым кирпичом, бетоном, графитом, возможно, и урановым топливом и ещё с обломками каких-то совершенно непонятных предметов.
Водитель с большой виртуозностью подогнал машину к месту разгрузки, потянул на себя рычаг нашего дополнительного устройства, которое сработало отлично: бетоносмеситель сразу же воспринял команду и быстро разгрузился. С большим облегчением наша машина рванулась в обратную дорогу.
Только тут я в полной мере ощутил весь масштаб опасности, которой подвергались водители автобетоносмесителей, вынужденные в таких местах выскакивать из кабин для того, чтоб разгрузить машину. А ведь в сутки надо было сделать более тысячи таких разгрузок, и каждый раз кто-то из водителей, совершенно ничем не защищенный, должен был в течение какого-то времени находиться один на один с развороченным реактором..... «Шел большой бетон»!
Возвращались на перегрузочный пункт другой дорогой. Она проходила мимо молодого пушистого соснового лесочка высотой примерно 3 - 4 метра. До аварии он, очевидно, был чрезвычайно красив, а после аварии стоял весь коричневый, ни одной зелёной иголочки, и всё было присыпано мелкими осколками бетонных конструкций, обломками графита и радиоактивной пылью. По другую сторону дороги простирался совершенно пустой город Припять, красивый, уютный, с ровными прямыми улицами, весь в зелени с аккуратно подстриженными газонами, с совремёнными многоэтажными домами, квартиры которых уставлены добротной мебелью, с полным набором всякой необходимой для жизни хозяйственной утвари. И все эти дома смотрели на нас мертвыми стеклами окон с немым укором.
Прошло совсем немного времени и оказалось, что радиоактивное пятно накрыло и мой родной город, в котором я родился и прожил первые 18 лет. Это город Жиздра, расположенный в 60 километрах от Брянска и всего лишь в 300 километрах от Москвы.
Когда мы возвращались домой, приятно было сознавать, что нужная для людей работа окончилась успешно. Однако очень горькое чувство преследует меня всё это время: столько людей вынуждены были пожертвовать частицей, а некоторые и солидной долей своего здоровья, чтобы предотвратить дальнейшее распространение беды, и всё это — из-за недомыслия нашего высшего технического руководства, из-за разгильдяйства технического руководства станции. Почему наше общество, мы с Вами такие неаккуратные, просто невежды по отношению к природе своей страны, к своему здоровью? Чудеснейший уголок страны так изуродовали, что он теперь выглядит, как какая-то мусорная свалка, да ещё большую территорию загрязнили радиацией. А ведь мы можем сажать леса, разводить сады, создавать заповедники. Природе ведь так мало надо от человека. Лишь бы её не портили, не травмировали, не губили, и тогда она сама залечит свои раны, расцветёт и вознаградит нас своими красотами и дарами, без которых мы с Вами существовать не можем.
Чернобыль - Москва, август 1986 год.